«Одиночество Макиавелли» — это текст лекции, прочитанной Луи Альтюссером в парижском Национальном фонде политических наук. Согласно Альтюссеру, несмотря на огромное влияние Макиавелли как философа, постоянно окруженного непримиримыми противниками и сторонниками, утверждается, что его одиночество заключается в том, что его невозможно классифицировать — он остается неразгаданной загадкой. В лекции подробно рассматривается вопрос о том, был ли он монархистом или республиканцем, и обосновывается тезис о том, что такая постановка проблемы противоречит утверждению Макиавелли, что классификация правлений невозможна. Правильнее было бы сказать, что Макиавелли был теоретиком национального государства (точнее, политических условий, необходимых для его формирования), а его «государь» был автономным, анонимным актором, ищущим это «новое государство». Одиночество Макиавелли также связано с «необычным» характером его мысли; его идея, что «нужно быть одним, чтобы основать государство», нашла отражение в его работах, отвергавших доминирующие идеологии прошлого и образовавших уникальную традицию политической мысли. В лекции также рассматривается связь между идеями Макиавелли и марксистской традицией, а также оценка, которую давал им Антонио Грамши. Эта лекция позволяет раскрыть Альтюссера с новой стороны — как блестящего лектора и стилиста.

Статья обращается к творчеству Виссариона Белинского, одного из наиболее значительных мыслителей России XIX века, оказавшего влияние на развитие практически всех российских идеологий до революции. Противоречивость его взглядов хорошо известна, но не до конца объяснена. Статья рассматривает ту часть наследия Белинского, которую можно отнести к его мысли о политике, и интерпретирует противоречивость его работ как результат того, что они отражали зарождение народничества и российского марксизма и начало расхождения между ними. И меньшевики (Георгий Плеханов) и большевики (Владимир Ленин) видели в Белинском своего предшественника, но и некоторые народники вдохновлялись им. Рассмотрение работ Белинского актуально сейчас, так как популистские идеологии, специфической разновидностью которых было российское народничество, распространены по всему миру, в котором, как и во времена Белинского, отсутствует организованный рабочий класс. В связи с этим противоречивость Белинского поможет лучше понять формирование марксизма и популизма при отсутствии значимых народных движений. Статья показывает, как дискуссии о положении народа, буржуазии, имманентной способности народа к эмансипации, субъективизме, законах исторического развития и позитивизме в текстах Белинского отражали формирование народничества и российского марксизма.

Перед вами текст лекции, открывающей последний курс, прочитанный Пьером Бурдье в Коллеж де Франс в 1998–2000 годах. В лекции обсуждается идея символической революции, в центре которой находится фигура французского художника Эдуарда Мане. Его исключительная роль в искусстве модернизма рассматривается в двойной перспективе социологии искусства и социальной истории искусства. Успешная символическая революция, как и религиозная революция, являющаяся ее мягкой формой, сопровождается разрушением традиционного символического порядка и переворотом привычных категорий восприятия. Теория (успешной) символической революции, разработанная Бурдье, предполагает ряд условий, в которых она становится возможна и которые, иногда более подробно, иногда в форме эскиза, последовательно представлены в отдельных разделах данной лекции. Отношение между художником-революционером и государством рассматривается через разрыв с помпезной или академической, официально признанной государственными академическими институциями живописью. Повествование сопровождается внимательными методологическими замечаниями, которые позволяют вернуться к вопросу о критике методов анализа, а также о развитии нового исследовательского метода, над которым социолог работает в последние годы жизни и результаты которого увидят свет посмертно, в виде неоконченной рукописи «Мане ересиарх. Генезис художественного поля и поля критики» (Manet L’Hérésiarque. Genèse des champs artistique et critique). В частности, изложенная в лекции идея исследовательской программы пространства критики впервые знакомит читателя с этим масштабным проектом, проливая свет на анализ мира искусства социологическими методами и оставаясь по сегодняшний день неизменным источником вдохновения для исследователей в области социологии искусства.

Начиная с XIX века газеты способствовали демократизации и индустриализации чтения, а между сторонниками этих процессов и литературами, преданными «деавтоматизации» языкового производства возникает все более отчетливый фронт. Многие авторы конца XIX — начала XX века даже определение поэтического языка выстраивают по контрасту или резонансу с газетным. Так, Стефан Малларме утверждает, что поэзия в языке существует повсюду, где есть ритм, «за исключением четвертой полосы газет». Гертруда Стайн делает ритм телетайпа технологическом бессознательном литературной техники «потока сознания», но при этом продолжает называть «время газет» ложным, а наконец Эзра Паунд определяет стихи как «новости, всегда остающиеся новостями», тем самым также выдавая противостояние своей поэтологии работе ротационного пресса. Только Боб Браун — близкий к авангардным кругам журналист — предлагает индустриализовать чтение и для этого предлагает «некий двигающийся зрительный аппарат», который вместе с тем должен изменить и природу литературного творчества, адаптировав его к этому самому аппарату. Это делает его ближе всего к советской индустриальной революции языка, в рамках которой газетный язык перестанет быть конститутивной антитезой литературного, а сама жанровая и медиальная форма газеты становится «нашим эпосом» (Сергей Третьяков). В первой из статей цикла, посвященных дискурсивной инфраструктуре, рассматривается вопрос о том, можно ли «специфицировать» газетную речь и реабилитировать словесную механизацию как дискурсивное следствие индустриальной современности, в рамках поэтологии западно-европейского модернизма.

Статья посвящена некоторым аспектам чтения как материальной практики и метафорам материальности в высказываниях читателей. Вопреки прежним прогнозам, распространившимся с появлением чтения с экрана, материальность чтения утрачена не была. Для читателей по-прежнему важны свойства книг как материальных объектов, не только в смысле удобства обращения и конкретных практик чтения, но и в смысле эстетики (выбор издания, серии и т. п.). Чтение по-прежнему остается телесной практикой, которую следует и приходится вписывать в экономику повседневного бытия. Это закономерно ведет к фрагментированности чтения и к осложненной материальности временных слотов, предназначенных для этой практики. Материальные метафоры, описывающие чтение, — не редкость в речи читателей. Они могут описывать как саму книгу («тяжелая»), так и взаимодействие с ней. Чаще всего встречаются метафоры, актуализирующие связь чтения с едой или питьем (книги глотают, читают взапой), испытывают книжное похмелье. Такие телесные метафоры могут свидетельствовать о том, что чтение осознается как базовая потребность. Яркие метафоры болезненных ощущений от чтения демонстрируют важность такого понятия, как комфорт, для выбора книги. Читатели требуют комфортности от чтения на уровне содержания, эстетики, вписанности в бытие, и нарушение комфорта воспринимается как реальное нарушение телесной неприкосновенности. Чтение как овеществленная практика продолжает существовать, приобретая дополнительные особенности, вроде звукового измерения (аудиокниги) или новых технологий воспроизведения текста.

В статье рассматривается феномен «книги-афиши» в творчестве футуристов второй волны (1918–1920; группа «41°», Тифлис). Автор обращает внимание на то, что медиатехнологический формат афиши творчески адаптируется авторами-футуристами: поэтическая «афиша» отличается от реальной тем, что в ней не всегда расставлены акценты для читателя, последнего нередко специально сбивают с толку, дают несколько альтернативных маршрутов чтения. Подобное переосмысление формата афиши обусловлено прагматической установкой, которая культивируется в сообществе футуристов. Восстанавливая прагматическую установку, автор показывает, что в сообществе «41°» акцент делался на соучастии реципиента и его превращении в соавтора. Подобное понимание роли читателя ведет к трансформации афиши в поэтическом творчестве.

Начало этого века в России обозначилось возникновением театрального движения «новой драмы». К нему причисляли очень разных режиссеров и драматургов: от Кирилла Серебренникова до Елены Греминой, от Ивана Вырыпаева до Василия Сигарева. При этом все они обращались к теме исключенных и депривируемых социальных групп: мигрантов, бездомных, жертв насилия и буллинга. Но если схожие движения в Европе были прямо связаны с политической практикой, то в России произошло иное. Театральная критика и общественная рецепция в целом не заходили в политическую плоскость, в непосредственный социальный активизм. Это происходило параллельно с деполитизацией общественного пространства, созданием комфортной инфраструктуры массового потребления и управляемых массмедиа. При этом оценка этого течения как политического все равно оставалась доминирующей. В статье анализируются формальные приемы новой драмы, ее общая художественная методология, а также обосновывается корректность ее описания в терминах «деполитизации».